Кто в свое суждение позволяет втекать даже только тихо воспринимаемому утверждению, что Духовно созерцаемое является обычному, еще не созерцающему сознанию - из-за его границ - непостижимым, тому ложится такое воспринимаемое суждение, как затемняющее облако перед постижением; и тот действительно не может понимать.

Однако непредвзятому, не созерцающему сознанию является созерцаемое вполне понятным, когда созерцающий доносит его вплоть до мысле-формы. Оно является понятным, как не-художнику понятна законченная картина художника. И именно есть понимание Духо-мира не художественно-чувственно-соразмерное (kьnstlerisch-gefьhlsmдЯige), как у художественного творения, но всецело мысле-соразмерное, как в отношении естествознания.

Чтобы, однако, такое понимание действительно сделать возможным, должен изображающий Духовно созецаемого, свои созерцания донести до верного вливания в мысле-форму, без того, что они внутри этой формы теряют свой имагинативный характер.

Это все стояло перед моей Душой, как я разрабатывал свое Тайноведение".

В 1909 почувствовал я затем, что я с этими предпосылками мог бы создать некую книгу, которая: во-первых содержание моего Духо-созерцания донесла бы влитой в мысле-форму до некой определенной, но сначала достаточной степени; и во-вторых может быть понята каждым мыслящим человеком, который не располагает себе перед пониманием никаких препятствий.

Я говорю это сегодня, одновременно высказывая этим, что тогда (1909) опубликование книги казалось мне риском. Ибо я знал ведь, что требуемую непредвзятость именно те могут не достичь, которые двигают естественную науку и также мало все многочисленные личности, которые в своих суждениях от таковой являются зависимыми.

Однако перед моей Душой стоял именно факт, что во время, в которое сознание человечества наиболее далеко отдалилось от этого Духо-мира, сообщения из такого Духо-мира соответствовали самой неотложной необходимости.